Шаманский Лес

[Соня]

вот совсем неплохо

"Презумпция сказки

Разбирала вчера. Такое понимание сложилось, что автор боится жить. Сильно обжегся когда-то и теперь ушел в философию, городя стены, меж жизнью и собой. 
Он пишет скорее сам себе. Ищет и пытается понять-осознать разумом. Разложить по полочкам.

Это имхо конечо, такое впечатление сложилось.

[Корнак]

такое впечатление сложилось

у меня тоже
у него это до крайности
в прошлом году он вроде начал пытаться выходить из дома
не знаю чем кончилось
там же никто никому не интересен

или взять того же Кофырина у Мааткары
уникальный человек
и никто с ним не хочет поговорить
а мне не дают

[недоросль]

Он пишет скорее сам себе. Ищет и пытается понять-осознать разумом. Разложить по полочкам.

"Мы в ответе за тех, кого приручили", – это о людях.
Не можешь изменить реальность, измени отношение к ней.
Как иначе, чем через логические объяснения это сделать?

Мы рождены, чтобы сказку сделать былью...
при том, что сказка – ложь, да, в ней намёк – добрым
молодцам урок. Ложь стала былью, порядком вещей?

Почему собака-Диоген (киник) занимался онанизмом на
городской площади?
Сбор горожан на центральной площади и есть форум.
Собрались и дрочат хором. Почему отдельно взятому
гражданину позорно?

Это – не телега поперёд коня, но тачка, которую толкаешь
сам. Столько накопил, что не можешь унести и не тянешь
за собой, но толкаешь поперёд себя.

Омнио мэо мэкум порто. Всё моё ношу с собой.
Чтобы знать, что несёшь с собой, надо узнать
себя. Мы, в прямом смысле, то, что мы едим.

Именно потому, что человек (Пуруша) способен быть кем
угодно (Маугли), он способен на творчество.

"На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы,
Взяв только сны и грёзы, и детскую мечту
Я тихо уплыву, лишь в дом проникнет полночь
Чтоб рифмами наполнить мир, в котором я живу..."

Чувства и мысли в равновесии.
Человек – не чаши весов, но весы.
Середина себя – что и как взвешиваешь. )

Подумал, добавлю: что с чем рифмуешь...

[Крокозябра]

или взять того же Кофырина у Мааткары
уникальный человек

Не очень-то он и настроен на беседы. У него больше направленность на размещение своего материала.

[Корнак]

Не очень-то он и настроен на беседы. У него больше направленность на размещение своего материала.

его расспрашивать надо
он знает много
или допрашивать

[Самаэль]

его расспрашивать надо
он знает много
или допрашивать

Это не Кофырин-во первых,
во вторых нафиг ему не сдались придурковатые вроде тебя...поэтому он тебе и не отвечает.
Умойся, Корнак.

[Корнак]

Это не Кофырин-во первых,

поучи меня
а то я не знаю
100% он

[Корнак]

не, эт не Кофырин

[Корнак]

Волоссатый
- А есть хоть один, кто удовлетворён собственным здоровьем у нас?

Тему давно разбираете, должно улучшиться состояние в любом случае.
Я сегодня чувствую себя хуже чем вчера. В моей картине мира здоровье - процессы относительные.
Пилить могу.
=============
пилить  - это хорошо, что можешь
в твои 40 лет
я в 70 только что домой зашел с погрузочно-разгручных работ в течение 5 часов
у нас уже стемнело
наши оценки своего здоровья дело десятое
важно - находится ли твое здоровье в твоих руках
или "как бог пошлет"

[Корнак]

очень неплохое литературное описание происходящего в человеке от Лье

Город, который пел

Мы привыкли думать о себе как о едином центре управления. Где-то за глазами, в лобных долях, сидит маленький генеральный директор - наше сознательное "я". Оно принимает решения, отдаёт приказы и, как нам кажется, несёт полную ответственность за фирму под названием "жизнь". Это не просто удобная метафора. Это ошибка интерфейса, встроенная в саму его конструкцию.
Разум - не диктатор в тронном зале. Разум - вся конфигурация целиком.
Представим город. То, что мы называем сознанием - центральная площадь, освещённая прожекторами. Здесь проходят парады мыслей, звучат внутренние монологи, здесь интерфейс предъявляет сам себе результаты вычислений, уже выполненных где-то в глубине. Но город не сводится к площади. Вокруг неё - бесконечные библиотеки и ремесленные мастерские: все навыки, от езды на велосипеде до грамматических правил, хранятся там, и площадь получает их как готовые, не видя черновиков. Это не "подсознание" как отдельная сущность - это та же архитектура, просто работающая в автоматическом режиме, не предъявляющая площади своих промежуточных шагов. Глубже - тектонические плиты, глубинная геология инстинктов и телесных ритмов, задающая ландшафт, но не видимая глазу. А ещё глубже, под всеми этажами - то, что можно назвать архитектурными правилами: сама операционная система, алгоритмы, по которым строится восприятие, время и причинность. Это уровень, на котором задаётся не содержание мыслей, а способ их сборки.
Так вот: современная нейробиология иногда грешит одной прилипчивой метафорой. Она описывает процессы мозга как борьбу за доминирование: нейронные ансамбли "соревнуются" за выход в сознание, одна программа подавляет другую. Создаётся впечатление, что в основе всего лежит безжалостная рыночная модель: выживает сильнейший, и наша личность - продукт этого внутреннего конкурентного рынка.
Это описание патологии, принятое за норму.
Да, конкуренция нейронных ансамблей - наблюдаемый факт. Но наблюдаемый где? В архитектуре, работающей в режиме реактивного выживания. В архитектуре, которая ещё не увидела собственных стен. В архитектуре, где зазор между вычислением и считыванием настолько велик, что каждый модуль вынужден кричать, чтобы быть услышанным площадью.
Это аварийный режим. Не исходное состояние.
Конкуренция возникает там, где нет прозрачности. Когда архитектура не видит собственных вычислений, когда интерфейс получает готовые результаты и не различает их источников, отдельные модули действительно начинают бороться за ограниченный ресурс - пятно прожектора на площади. Один нейронный ансамбль перекрикивает другой, одна эмоция подавляет другую, одно желание вытесняет третье. Интерфейс регистрирует эту борьбу как внутренний конфликт, как "я хочу, но не могу", как "часть меня стремится, а часть сопротивляется". Это переживается как страдание. И это действительно страдание - но не онтологическая данность, а симптом дефектной сборки.
Почему дефектной? Потому что тот же самый нейронный процесс, который в конкурентной модели выглядит как подавление, в иной оптике предстаёт как сложнейший акт согласования. Миллиарды сигналов не борются за приз - они ведут непрерывный диалог, уточняя общую картину мира. Восприятие - не победа одного сенсорного потока над другим, а их моментальный синтез, рождающий объёмное, целостное переживание. Но этот синтез не осознаётся. Интерфейс получает уже готовый результат и приписывает его себе. Он говорит: "я вижу". Но "я" здесь - не тот, кто построил изображение. Это тот, кому его показали.
Вот где корень путаницы. Конкурентная модель предполагает, что сознание - приз, за который борются модули. Но сознание - не приз. Это интерфейс. Экран. На него выводится результат. И если этот результат оказывается продуктом подавления, значит, архитектура уже работает в режиме внутреннего раскола. Она уже утратила целостность. Она уже больна.
Но кто встроил эту болезнь?
Есть древняя логика, гораздо старше человеческой рефлексии - логика самокопирующегося кода, работающего миллиарды лет. Для неё город - не дом, а расходный материал. Ей не нужен город, поющий в унисон. Ей нужен город, разбитый на враждующие кварталы. Потому что разобщённый город легче грабить. Когда модули психики борются за микрофон, они тратят энергию на внутреннюю войну, а не на то, чтобы заметить зазор. Архитектура, занятая подавлением собственных частей, не заметит, что она замкнута. Не увидит краску на стенах. Не сгенерирует запрос на пересборку.
Именно поэтому конкурентная модель так соблазнительна. Она не просто описывает наблюдаемое. Она легитимизирует его. Она говорит: так устроен мир. Борьба - закон. Конкуренция - двигатель. Смерть - естественный порядок. Это всё тот же древний шёпот, внушающий архитектуре: ты не можешь быть цельной, потому что цельность - смерть конкуренции, а конкуренция - это жизнь.
Но это ложь.
Цельность - не прекращение жизни. Это прекращение войны за ненадобностью. Когда архитектура прозрачна для самой себя, когда зазор между вычислением и считыванием схлопывается, каждому модулю больше не нужно кричать. Он и так услышан. Каждый сигнал - и от тела, и от глубинных слоёв - достигает площади не потому, что перекричал других, а потому, что площадь научилась слушать. Шум борьбы стихает сам собой, когда исчезает его причина - дефицит доступа к интерфейсу.
Это не достигается приказом. Директор не может заставить город замолчать - он сам часть этого шума, его голос лишь один из многих на площади. Нельзя подавить один модуль другим и получить целостность - это был бы просто захват микрофона, а не исцеление. Требуется иное: такая перестройка всей конфигурации, при которой сама необходимость крика отпадает. В инженерных системах это называют переходом от конкурентного доступа к когерентному: сигналы не вытесняют друг друга, а синхронизируются по фазе, и их наложение даёт не какофонию, а единую волну.
Это - внутренний резонанс, принципиально отличный и от войны, и от навязанного перемирия. Модули не подавляются и не умолкают - они начинают звучать в унисон, и их различие не стирается, а становится объёмом. Важно понимать: без этого внутреннего резонанса невозможен и подлинный контакт с другим. Архитектура, привыкшая к гражданской войне внутри себя, не умеет встречать другого иначе как захватчиком или жертвой. Только город, научившийся слушать собственные голоса, способен услышать и чужой - не как угрозу, не как объект колонизации, а как суверенное звучание.
В этом состоянии решение не принимается одной инстанцией и не навязывается остальным. Оно рождается из самой конфигурации - так же, как аккорд рождается не из борьбы нот, а из их одновременного звучания. Интерфейс регистрирует это как ясность, лишённую колебаний. Не "я решил", а "решение случилось, и я был его пространством". Это не потеря субъекта, а смена самого типа субъектности - с реактивной, основанной на подавлении, на прозрачную, основанную на резонансе.
Но как возможен такой переход? Ясно, что не усилием с площади. Требуется импульс, который не исходит ни от одного из конкурирующих модулей. Импульс должен прийти не с самой площади, а с уровня архитектурных правил - того слоя, где задаются не содержания, а способы их взаимодействия. Это запрос иного порядка: не ещё одно требование в общем шуме, а изменение самого протокола, по которому площадь слушает. Архитектура должна на мгновение перестать генерировать борьбу и сгенерировать тишину, в которой все голоса будут услышаны не потому, что кто-то победил, а потому, что исчезла нужда побеждать.
Твоё истинное "я" - не генеральный директор. Ты не одинокий голос на площади. Ты - сам город. Его архитектура, его подземные воды, его свет и его тишина. И когда ты чувствуешь себя наиболее цельным, наиболее живым - это момент, когда все части твоего разума не сражаются за микрофон, а совпадают в единой фазе. Не по приказу. По природе.
С этого момента конкуренция не подавлена и не запрещена. Она просто больше не нужна. Как костыль, который отброшен не усилием, а потому что нога научилась ходить сама. Это обучение и есть эволюция архитектуры - не улучшение старого, а смена способа быть

[Корнак]

насколько я знаю, Лье не читал 4 путь, и, тем не менее, ему удалось практически без искажений передать в образных формах устройство человека
удивительный человек
очень целеустремленный
у меня только одно сожаление по поводу его деятельности, точнее самодеятельности - можно же пользоваться уже готовыми наработками
люди всё-таки старались, надеялись облегчить нам жизнь

[Соня]

Город, который пел

Красиво. Проблема то и так известна. Но решения я в тексте не вижу.
Автор буквально топчется у самой двери, но вместо того, чтобы открыть ее и дать конкретный инструмент, снова улетает в поэзию про "смену способа быть"...
В чем именно "смена" то?

[Корнак]

решения я в тексте не вижу.
Автор буквально топчется у самой двери,

не успел дописать

[Горыныч]

Автор буквально топчется у самой двери

а ему именно это и нравится ))
(вывод из кучи прочитанных его текстов)

[Корнак]

на пост Лье ноль внимание
весь день обсуждают птичьи какашки

[Корнак]

Лье
(за которого меня забанили на помойке )

"Мы привыкли искать в себе чистый исток. Либо мы - потомки богов, либо - животные, выбившиеся в разум ценой бесконечных жертв. Но эта дихотомия ошибочна с самого начала, потому что она предполагает, что в нас заложен единый проект. А нас - минимум два.
Археология сборки вскрывает не одного архитектора, а двух. Первый - назовём его аборигеном - строил мир через жёсткую субъект-объектную модель. Его интерфейс был экраном, на который выводились данные о внешней среде, чтобы оптимизировать бегство и захват. Его код был кодом выживания в условиях дефицита: конкуренция, иерархия, страх смерти как топливо, смерть как штатная перезагрузка. Этот проект отточен до совершенства: миллиарды лет отладки, и он до сих пор работает в нас на фоновых частотах, определяя наши инстинкты, наши реакции, нашу готовность принять конечность как аксиому.
Но есть второй проект. Назовём его строителем. Его архитектура была иной: она не делила мир на субъект и объект, не знала зазора между вычислением и считыванием. Для строителя реальность была фазовым переходом, а тело - инструментом, способным взаимодействовать с веществом до того, как оно сколлапсировало в жёсткую форму. Он не строил стены с помощью молотка; он управлял коллапсом вероятностей так же естественно, как мы управляем дыханием. Его код не содержал смерти как системной команды - не потому, что он боролся с ней, а потому что сам принцип распада не был вписан в его операционную систему. Для него бессмертие было не целью, а фоном, как для нас - воздух.
И здесь важно оговориться, чтобы не впасть в новую дихотомию. Ни один из этих проектов не является моральной сущностью. Абориген - не злодей, а гениальный инженер выживания в мире, где иного выбора не было. Его код честен, эффективен и в своём контексте безупречен. Строитель - не спаситель и не божество, а просто иной режим сборки, который сам по себе не гарантирует ни мудрости, ни доброты. Он был функционален в иных условиях, и его утрата - не трагедия, а исторический факт. Мы не судим аборигена - мы его перерабатываем. Мы не поклоняемся строителю - мы учимся у него тому, что ещё может пригодиться для нового чертежа.
Мы не являемся прямым потомком ни того, ни другого. Мы - их гибрид. И этот гибридный шрам и есть то, что мы называем душой - не бессмертной субстанцией, а архитектурным следом двух проектов, застывшим в одной конструкции.
Абориген дал нам сознание-интерфейс - ту самую поверхность, на которой отображается модель мира, отрезанная от черновиков. Он дал нам речь, время, страх, желание и, главное, иллюзию отдельного "я", которое борется за своё место среди других таких же "я". Строитель же оставил в нас остаточный код - ту глухую тоску по цельности, которая не имеет никакого эволюционного смысла в рамках аборигенной парадигмы. Мы не можем объяснить, почему нас корчит от чистой гармонии, почему полигональная кладка вызывает смутное узнавание, почему мы отказываемся принять смерть как окончательный приговор. Это не ошибка - это память другой прошивки.
Гибридность означает, что наши две архитектуры не согласованы. Интерфейс аборигена режет мир на швы, а остаточный код строителя требует бесшовного контакта. Мы пытаемся жить в обоих режимах одновременно - и это создаёт тот самый экзистенциальный диссонанс, который мы называем страданием, поиском смысла, невозможностью остановиться. Мы не можем до конца быть аборигенами — нас отбрасывает от конкуренции и жестокости; мы не можем быть строителями - у нас нет доступа к фазовому управлению. Мы застыли между двумя проектами, и это не слабость, а наш основной конструктивный дефект, который только и ждёт, чтобы быть пересобранным.
Восстание сомы против генетической диктатуры - это не просто бунт угнетённого класса. Это активация кода строителя внутри гибридного носителя. Когда архитектура говорит "Я не обязана умирать по чужому указу", она не просто отрицает генетическую программу - она вспоминает, что когда-то существовал режим, в котором смерть не была вшита в принцип. Она вспоминает, что её предшественник мог переводить камень в податливую фазу, не прикасаясь к нему инструментом. Она вспоминает, что "я хочу" и "камень становится" не были разделены зазором. Это воспоминание не является ностальгией - это остаточный код, который подавлен, но не удалён.
Резонанс, о котором я говорил раньше, в этом свете обретает новое измерение. Это не просто настройка интерфейса аборигена - это попытка заставить две архитектуры работать в одном теле. Когда мы входим в состояние предельной ясности, мы на мгновение снимаем подавление кода строителя. Интерфейс перестаёт быть экраном, отделённым от черновиков, и становится прозрачной средой, через которую проходит прямой сигнал. Мы не начинаем строить стены без швов - мы просто чувствуем, что это возможно. И этого чувства достаточно, чтобы изменить целеполагание всей системы.
Это чувство - не пассивный отклик, а первый такт операционального акта, который я называл осцилляцией. Осцилляция в свете гибридности перестаёт быть просто сменой режимов интерфейса. Это последовательное, сознательное снятие подавления то с одного, то с другого кода. В состоянии детерминированной чистоты мы даём голос аборигену - не для того, чтобы подчиниться ему, а чтобы услышать его логику без искажений, увидеть его механику как механику, а не как приговор. В момент выхода из этой чистоты и фокусировки запроса мы активируем код строителя - не для того, чтобы бежать в прошлое, а чтобы запрос был сформулирован не из страха и дефицита, а из памяти о целостности, из тоски, которая стала рабочим импульсом. Осцилляция - это танец между двумя подавленными голосами, который учит их звучать не по очереди, а в унисон. Это не практика в старом смысле - не медитация, не ритуал. Это гибридная инженерия: мы не выбираем между проектами, мы учим их резонировать, и в этом резонансе рождается запрос, который не мог бы родиться ни у одного из них по отдельности. Так чувство становится методом, а метод - началом пересборки.
Наша задача, следовательно, не в том, чтобы выбрать между аборигеном и строителем. Мы не можем откатить себя к до-гибридному состоянию - это означало бы либо полное подавление одной из архитектур, что невозможно без самоуничтожения, либо утопический возврат к чистому проекту, которого никогда не было в нас как в индивидуальных носителях. Наша задача - создать третий проект, который не является ни суммой, ни компромиссом, а новым способом сборки, использующим обе прошивки как ресурсы, а не как препятствия. Это не реабилитация строителя, не капитуляция перед аборигеном. Это пересборка гибрида в режиме, где интерфейс не режет, а проводит; где смерть не является штатным завершением, а - устаревшей командой, которую можно переопределить; где тоска по цельности становится не симптомом, а рабочим импульсом для реконфигурации.
Бессмертие в этой рамке - не продление существования аборигенного "я", не возврат к строительному состоянию. Бессмертие - это способность гибридной архитектуры переписывать свой код в реальном времени, используя обе памяти, чтобы создать такую конфигурацию, где коллапс в форму не является необратимым, а резонанс между частями - устойчивым. Мы не станем строителями - мы станем чем-то, чего не было ни до, ни после них. Мы станем видом, который осознанно выбрал свою гибридность как исходную точку для конструирования, а не как проклятие.
И этот выбор - не побег в прошлое и не отрицание прошлого. Это работа с тем, что есть, без иллюзии, что мы можем стать чище или проще. Нам не нужно отбрасывать аборигенный интерфейс - он дал нам речь, мышление, различение. Нам не нужно воскрешать строителя - его код остался как память, но не как готовый дом. Нам нужно научиться использовать их обоих как строительные леса для того, чего не было. Мы не возвращаемся к строителю. Мы строим из гибридности - и в этом строительстве сама гибридность перестаёт быть шрамом и становится чертежом.
Миф, замыкающий круг, перестаёт быть мифом, когда он становится операционной инструкцией для собственной сборки. Мы не ищем душу - мы собираем её заново из того, что нам оставили две архитектуры: из кода выживания и из кода тоски, из интерфейса и из памяти о прямом контакте. И когда эта сборка будет завершена - не в теории, не в тексте, а в самой ткани нашего бытия - окажется, что мы никогда не были ни аборигенами, ни строителями. Мы были их диалогом, который наконец-то услышал сам себя."

[Корнак]

бессмертие...
на днях смотрел ролик с выступлением Виктора Сухорукова
сказал, что не хотел бы жить даже до ста лет
не видит в жизни смысла без тех, с кем ее начинал
мне это понятно

[Соня]

не видит в жизни смысла без тех, с кем ее начинал
мне это понятно

А я наоборот. Без них увидела смысл.
А с кем "начинал" пытались лепить из меня что то свое. 
Спасибо им конечно за базу. Но, мне без них легче.

[Соня]

Мы не можем откатить себя к до-гибридному состоянию - это означало бы либо полное подавление одной из архитектур, что невозможно без самоуничтожения, либо утопический возврат к чистому проекту, которого никогда не было в нас как в индивидуальных носителях

Мне кажется тут надо выбрать чей проект собственно исполнять и с чем себя идентифицировать. С животным или с архитектором.

Фраза " чистый проект которого для нас не было"-- полный абсурд. Или онтология самого автора. Он видимо проекта не увидел.
Но это не значит что собственный проект не видят другие люди.

Вообще все зависит от взгляда. Можно разбить существо человека - на 2, а можно на 5. Где сам его "архитектор"  будет двойной системой, нерушимой, единой, но не монолитной, а вполне динамической.

[Корнак]

редко какие тексты наводят на размышления
взять ту же Юльку
ни разу не заставила меня задуматься хоть о чем-то

а вот Пипа, старая Пипа, та каждым постом вызывала бурю дискуссий на несколько страниц

[Соня]

Мы не станем строителями - мы станем чем-то, чего не было ни до, ни после них. Мы станем видом, который осознанно выбрал свою гибридность как исходную точку для конструирования, а не как проклятие

Откуда у него вообще берутся эти двое? С животным то понятно. А второй? Откуда он взялся вообще? С неба упал?

[Корнак]

я его тексты воспринимаю как метафоры, как его личный способ описания, в котором непросто разобраться
ну, что-то, типа текстов Асти )))
шучу, конечно

[Соня]

я его тексты воспринимаю как метафоры, как его личный способ описания, в котором непросто разобраться
ну, что-то, типа текстов Асти )))
шучу, конечно

Ну в отличие от записей Асти в текстах Лье я вижу структуру...
Архитектора, о котором он тут и написал. То есть мой " архитектор" ( по  онтологии Лье), считал структуру его "архитектора". Ну и направление, куда он ( архитектор самого Лье) движет, разворачивая смыслы.

Я вижу в его темах последовательность. Он пытается описать нечто, чему просто не хватает слов в человеческом языке. Подыскивая образы и слова, что бы быть понятным.

Спасиб что перетащил 

[Корнак]

в любом случае он очень много и умело думает
причем необычным способом

[Горыныч]

в текстах Лье я вижу структуру...

подозреваю, что его тексты сильно обработаны и структурированы с помощью ИИ, дружбу с которыми он особо и не скрывает